СИНГАПУР ГЛАЗАМИ РУССКОГО БАРИНА

Русский писатель Иван Александрович Гончаров, известный в первую очередь как автор романа «Обломов», с 1852 по 1855 г. совершил морское путешествие на борту российского военного корабля – фрегата «Паллада» – в качестве секретаря адмирала Е. В. Путятина. Экспедиция преследовала политико-экономическую цель – «достучаться» до Японии, которая в 1639 г. обособилась от всего мира, закрыв доступ иностранцам и карая нарушителей границы смертной казнью.

«Сезам-сан, откройся!»

Чего так боялись японцы? Негативного влияния извне, того, что гости, по словам И. А. Гончарова, «принесут свою веру, свои идеи, обычаи, уставы, товары и пороки». Исключение было сделано лишь для китайских и голландских кораблей, которым с 1641 г. разрешалось заходить в порт Нагасаки, но и только туда.
К XIX в. Япония осознала, что подобная политика привела её к колоссальному экономическому отставанию от других стран, а Российская империя и Северо-Американские Соединённые Штаты вступили в соперничество за влияние в Азиатско-Тихо­океанс­ком регионе. Желая выйти со своими товарами на японский рынок, обе супердержавы практически одновременно направляют в Стра­ну восходящего солнца военно-морские эскадры – застращать японцев новейшим оружием и убедить открыть страну для общения с внешним миром. Не сразу, но всё же обе экспедиции увенчались успехом: японцы подписали и с Россией, и с Соединёнными Штатами торговые соглашения и разрешили заход коммерческим судам этих стран.
Такова была глобальная подоплёка появления чиновника Ивана Гончарова, служившего переводчиком в Департаменте внешней торговли Министерства финансов, на борту «Паллады».

По морям, по волнам

В обязанности секретаря адмирала входило подробно описывать ход дипломатических переговоров с японцами. Однако впечатлений, накопленных за годы морского путешествия, у Гончарова оказалось так много, и были они так экзотичны, что ему не терпелось излить их на бумаге в письмах друзьям на родину. Друзья-то и настояли позднее на издании этих эпистол отдельной книгой, результатом чего стал пухлый том путевых заметок – «Фрегат «Паллада».

Название довольно безыскусное, но в высшей степени оправданное. Ведь Гончаров побывал в Англии, совершил поездку в глубь Капской колонии в Южной Африке, посетил Яву, Сингапур, Гонконг, Шанхай, Филиппины, Японию – именно благодаря военному трёхмачтовому фрегату, наречённому в честь древнегреческой богини мудрости и справедливой войны.
Нас, привыкших сегодня к совершенно другим скоростям, приводит в оторопь продолжительность того плавания. Это сейчас мы «нынче здесь, а завтра – там». Парусные же корабли целиком зависели от воли ветра, и, попав в зону штиля, могли неделями не сдвигаться с одной точки в океане. Поэтому преодолеваемое среднее расстояние за сутки было смехотворно мало, а путешествие – чрезвычайно утомительно.

Очерк о Сингапуре

Каждая глава «Фрегата «Паллада» посвящена определённой стране маршрута следования корабля. Глаз Гончарова с лёгкостью фиксирует всё происходящее вокруг, а его ум препарирует увиденное, пропуская его через культурный фон русского барина, волей судеб вынужденного преодолеть национальную лень («обломовщину») и пройти морем полмира. Гончаровские заметки – не более чем субъективные оценки, к тому же, совершенно неполиткорректные с современной точки зрения. Однако именно поэтому читать «Фрегат «Паллада» сегодня по меньшей мере увлекательно.
И знаете, что примечательно? Из всех 500 страниц «Фрегата…» именно «сингапурская» глава была опубликована отдельно, ещё до выхода в свет книги – в восьми номерах провинциальной газеты «Симбирские губернские ведомости», редактором которой в тот момент служил брат писателя Николай Гончаров. Удивительно, но факт!
Нас также, в силу более понятных причин, заинтересовала та же самая 6 Глава – «Сингапур». Её сокращённую версию и наш собственный перевод на английский язык мы и предлагаем читателям.

Текст Юлия Шерстюк
Иллюстрации Светлана Лапина

И. А. Гончаров
«Фрегат «Паллада»
Глава VI. Сингапур

С 24-го мая по 2-е июня 1853

Где я, о, где я, друзья мои? Куда бросила меня судьба от наших берёз и елей, от снегов и льдов, от злой зимы и бесхарактерного лета? Я под экватором, под отвесными лучами солнца, на меже Индии и Китая, в царстве вечного, беспощадно-знойного лета. Глаз, привыкший к необозримым полям ржи, видит плантации сахара и риса; вечнозелёная сосна сменилась неизменно зелёным бананом, кокосом; клюква и морошка уступили место ананасам и мангу. Я на родине ядовитых перцов, пряных кореньев, слонов, тигров, змей, в стране бритых и бородатых людей, из которых одни не ведают шапок, другие носят кучу ткани на голове; одни вечно гомозятся за работой, c молотом, с ломом, с иглой, с резцом; другие едва дают себе труд съесть горсть рису и переменить место в целый день; третьи, объявив вражду всякому порядку и труду, на лёгких «проа» отважно рыщут по морям и насильственно собирают дань с промышленных мореходцев.

<…> Вдруг однажды, среди ночной тишины, раздался подле фрегата шум вёсел. <…> Малайцы привезли несколько ананасов и предлагали свои услуги как лоцманá. Мы шутя делали предположения: не пираты ли это, которые подосланы своею шайкою выведать, какого рода судно идёт, сколько на нём людей и оружия, чтоб потом решить, напасть на него или нет. Это обыкновенная тактика здешних пиратов. Однажды они явились, также в числе трёх-четырёх человек, на палубу голландского судна, с фруктами, напитанными ядом, и, отравив экипаж, потом нагрянули целой ватагой и овладели судном. Людей, как это они всегда делают, отвели на один из Зондских островов¹ в плен, а судно утопили.
Один малаец взобрался на палубу и остался ночевать у нас, другие два ночевали в лодке, которая прицепилась за фрегат и шла за нами. Это было 24-го мая, часов в одиннадцать утра; мы пошли в сингапурский пролив, лавируя. Пошёл дождь, да ещё со шквалом, и освежил атмосферу. Мы отдохнули от жара: реомюр² показывал 23½^oR в тени, между тем малаец озяб. На нём была ситцевая юбка, на плечах род рубашки, а поверх всего кусок красной бумажной ткани; на голове неизбежный платок, как у наших баб; ноги голые. Это уж полный костюм; прочие большею частию ходят полунагие. Малаец прятался под навесом юта, потом, увидев дверь моей каюты отворённою, поставил туда сначала одну ногу, затем другую и спину, а голова была ещё наруже. «Холодно?» – спросил я его. «Yes», – отвечал он и вошёл совсем в каюту. Но мне показалось неестественно озябнуть при двадцати с лишком градусах тепла, оттого я не мог проникнуться состраданием к его положению и махнул ему рукою, чтоб он шёл вон, лишь только он загородил мне свет. Два его товарища, лёжа в своей лодке, нисколько не смущались тем, что она черпала, во время шквала, и кормой, и носом; один лениво выливал воду ковшом, в другой ещё ленивее смотрел на это.
Вечером стали подходить к Сингапуру. Любопытно взглянуть на эту кучу толпящихся на маленьком клочке разноцветных и разноязычных народов, среди которых американец Вилькс³ насчитывает до двадцати одних азиатских племён.

25-го мая
Утро. Солнце блещет, и всё блещет с ним. Какие картины вокруг! какая жизнь, суматоха, шум! Что за лица! какие языки! Кругом нас острова, всё в зелени; прямо, за лесом мачт, на возвышенностях видны городские здания. Джонки, лодки, китайцы и индийцы проезжают с берега на суда и обратно, пересекая друг другу дорогу. Направо и налево от нас – всё дико; непроходимый кокосовый лес смотрится в залив; сзади море.

<…> Я заглянул за борт: там целая флотилия лодок, нагруженных всякой всячиной, всего более фруктами. Ананасы лежали грудами, как у нас репа и картофель – и какие! Я не думал, чтоб они достигали такой величины и красоты.

<…> Я покупал то раковину, то другую безделку, а более вглядывался в эти новые для меня лица.

<…> А что за физиономии на лодках! Вот старый индиец, чёрный, с седыми бакенбардами и бородой, растущей ниже губ, кругом подбородка. А вот малаец, цвета красной меди, гребёт двумя вместе связанными вёслами, толкая их вперёд от себя. Одни лежали прямо под солнцем, другие сидели на пятках, непостижимым для европейца образом. Ко мне уж не раз подходил один говорящий по-французски индиец. «Откуда ты родом?» – спросил я. Он мне сказал непонятное и неизвестное мне название. «Да ты индиец?» – «Нет!» – заговорил он, сильно качая головой. «Ну, малаец?» Он ещё сильнее стал отрекаться. «Кто ж ты, из какой страны?» – «Ислам, мусульман». – «Да это твоя религия; а родом?» – «Ислам, мусульман», – твердил он. «Ну, из какого ты города?» – «Пондишери». – «А! так как же не индиец?» Он махал головой. «Индус вон! – говорил он, показывая на такого же, как и он сам, – а я ислам». – «А! те браминской веры». – «Да! Да! Брамá индус!» – повторял он.

<…> Капитан готов был не прежде, как в шесть часов. Когда мы подъезжали к берегу, было уже темно, а ехать надо рейдом около трёх верст. На берегу нас встретили фиакры (лёгкие кареты, запряжённые одной маленькой лошадкой, на каких у нас ездят дети). Мы, однако ж, ехать не хотели, а индийцы всё-таки шли за нами. Между тем мы не знали, куда идти: газ ещё туда не проник и на улице ни зги не видно. Пошли налево: нам преградила путь речка и какой-то павильон; на другой стороне мелькали огни, освещавшие, по-видимому, ряды лавок. Мы знали, что есть и мосты, но как попасть на них? К счастью, встретились два немца и проводили нас в London-Hotel⁴. Вечер был очень тёмен. Меня пора­зил приторно-сладкий и сильный запах, будто мускуса, довольно противный. Насекомые сильно трещали в траве, так что это походило больше на пение птиц. Мы спросили в отеле содовой воды и чаю и уселись наверху, на балконе.

<…> От нечего делать я оглядывал стены и вдруг вижу: над дверью что-то ползёт, дальше на потолке тоже, над моей головой, кругом по стенам, в углу – везде. «Что это?» – спросил я слугу-португальца. Он отвечал мне что-то – я не понял. Я подошёл ближе и разглядел, что это ящерицы, вершка⁵ в полтора и два величиной. Они полезны в домах, потому что истребляют насекомых. Наконец мои товарищи вернулись. Они сказали, что нагулялись вдоволь, хотя ничего и не видели. Пошли в столовую и принялись опять за содовую воду. Они не знали, куда деться от жара, и велели мальчишке-китайцу махать привешенным к потолку, во всю длину столовой, исполинским веером. Это просто широкий кусок полотна с кисейной бахромой; от него к дверям протянуты шнурки, за которые слуга дергает и освежает комнату. Но, глядя на эту затею, не можешь отделаться от мысли, что это – искусственная, временная прохлада, что вот только перестанет слуга дергать за верёвку, сейчас на вас опять как будто наденут в бане шубу.

27 мая
Мы собрались вчетвером сделать прогулку поосновательнее и поехали часов в 11 утра, но и то было уж поздно. Хотели ходить, но не было никакой возможности. Мимоездом, на рейде, мы осмотрели китайскую джонку. Издали она дразнила наше любопытство: корма и нос несоответственно высоко поднимались над водой. Того и гляди, кажется, рухнут эти непрочные постройки на курьих ножках, похожие на голубятни. Джонка была выкрашена голубым, красным и жёлтым цветами. На носу, с обеих сторон, нарисовано по рыбьему глазу: китайцам всё хочется сделать эти суда похожими на рыбу. Мы подъехали; лодки очистили нам дорогу; китайцы приняли нас с улыбкою. <…> Джонка нагружена была разным деревом, которое везла в Китай, красным, сандальным и другими. Эти дерева были так скользки, что мы едва могли держаться на ногах. Мы взобрались по лесенке на корму. Там, в углублении, была кумирня с идолами, а по бокам грязные каюты. Один китаец чесал другому – по-видимому хозяину – косу. Они молча смотрели на нас и предоставляли нам ходить и смотреть. Всё было слеплено из дощечек, жёрдочек, циновок; паруса тоже из циновок. Руль неуклюжий, неотёсанный, уродливый. Мы ушли и свободно вздохнули на катере, дивясь, как люди могут пускаться на таких судах в море, до этих мест, за 1800 морских миль от Кантона!

<…> Въехав прямо в речку и миновав множество джонок и яликов, сновавших взад и вперёд, то с кладью, то с пассажирами, мы вышли на набережную, застроенную каменными лавками, совершенно похожими на наши гостиные дворы: те же арки, сквозные лавки, амбары, кучи тюков, бочки и т. п.; тот же шум и движение. Купцы, большею частью китайцы; товары продают оптом и отправляют из Китая в Европу или обратно, выписывают из Европы в Китай. Но вот, наконец, добрались и до мелких торговцев. Китайцы, в таких же костюмах, в каких мы их видели на Яве, сидели в лавках. Белая бумажная кофта, вроде женских ночных кофт, и шаровары, чёрные, а более синие, у богатых атласные, потом бритая передняя часть головы и длинная до пят коса, природная, или искусственная, отсутствие шляпы и присутствие веера, заменяющего её, – вот и весь их костюм. Китаец носит веер в руке, и когда выходит на солнце, прикрывает им голову. Впрочем, простой народ, работающий на воздухе, носит плетённые из лёгкого тростника шляпы, конической формы, с преширокими полями. На Яве я видел малайцев, которые покрывают себе голову просто спинною костью черепахи. Европейцы ходят… как вы думаете, в чём? В полотняных шлемах! Эти шлемы совершенно похожи на шлем дон-Кихота. Отчего же не видать соломенных шляп? чего бы, кажется, лучше: Манила так близка, а там превосходная солома. Но потом я опытом убедился, что солома слишком жидкая защита от здешнего солнца. Шлемы эти делаются двойные, с пустотой внутри и маленьким отверстием для воздуха. Другие, особенно шкипера, носят соломенные шляпы, но обвивают поля и тулью её белой материей, в виде чалмы.
Мы прошли каменные ряды и дошли, наконец, до деревянных, которые в то же время и домы китайцев. Верхний этаж занят жильём, а нижний – лавкой. Здесь собрано всё, чтоб оскорбить зрение и обоняние. Голые китайцы, в одних юбках, или шароварах, а иные только в повязках кругом поясницы, сидя, в лавках или наруже у порога, чесали длинные косы друг другу или брили головы и подбородки. Они проводят за этим целые часы; это – их кейф. Некоторые, сидя, клали голову на столик, а цирюльник, обрив, преприлежно начинал поколачивать потом ещё по спине, долго и часто, этих сибаритов. Это,
кажется, походило на то, как у нас щекотят пятки или перебирают суставы в банях охотникам до таких удовольствий.

Продолжение следует

Подготовка текста Юлия Шерстюк
Иллюстрации Екатерина Проценко

1 Обширный архипелаг в Юго-Восточной Азии между полу­островом Малакка и Новой Гвинеей и между Индийским и Тихим океаном. (зд. и далее примеч. ред.).
2 Градус Реомюра (°R) – не употребляемая в наши дни единица измерения температуры. 1°С = 0,8°R, 1°R = 1,25°С. Предложен в 1730 г. французским естествоиспытателем Рене Антуаном Реомюром.
3 Вилькс Чарльз (1798–1877) – американский путешественник.
4 Гостиница «Лондон» (англ.).
5 Вершок – старорусская единица измерения, равная 4,445 см.